В Якутии инклюзивное образование находится в стадии становления, и пока рано говорить о том, что система работает повсеместно и без сложностей. Зачастую в школах особенным детям указывают на дверь, предлагая домашнее обучение. Но, как считает детский клинический психолог Елизавета Зарубина, избавление от ребенка в моменте — это только отсрочка трагедии, передает SakhaDay.ru.
Недавно в одной из школ Якутска произошла череда событий, которая ясно отражает проблемы инклюзии. К пятиклассникам перевелся новичок с инвалидностью, который уже успел сменить два коллектива и пробовал учиться из дома. Об этом рассказала блогер, председатель родительского комитета:
— Во время урока дети рисовали плакат. Но этот ребенок все разорвал в клочья. Девочки заплакали. Тех мальчиков, кто заступился за подруг, он тоже обидел. Даже самые спокойные мальчики были в слезах. Родители в шоке! Мама этого мальчика говорила по телефону матери пострадавшего ребенка, что ее сын не виноват, — поделилась блогер.
В конце концов, председатель родительского комитета инициировала собрание, по результатам которого было принято решение перевести мальчика на домашнее обучение. То есть ребенок был отправлен домой после первого срыва.
Мнение специалиста
Корреспондент SakhaDay.ru попросил Елизавету Зарубину разобрать ситуацию с точки зрения своего опыта, как детского клинического психолога, мамы ребенка с инвалидностью и руководителя образовательных инклюзивных проектов.
— Начнем с родителей. В чем, на ваш взгляд, их главная ошибка, когда речь идет об особом ребенке?
— Инвалидность — не «индульгенция». Когда я так говорю, родители особенных детей часто занимают оборонительную позицию. Но особенное родительство накладывает огромный багаж ответственности, который мало кто готов разделить. Я ежедневно вижу, как родители выбирают не действовать в интересах своего ребенка. А что значит «действовать в интересах»? Это позволить ему интегрироваться настолько, насколько возможно, без вреда для него и окружающих.
Прослеживается тенденция: люди меняют школы, ищут идеальные условия. Они идут в общеобразовательную — им нравится, в коррекционную — не нравится. Но сколько детей, столько и ситуаций! Идеальных условий нет и не будет — они создаются только при активном запросе. Моя позиция: нужно не искать «более удобную» школу, а работать над поведением ребенка, навыками, социализацией и адаптацией вместе со специалистами.
Если у моего ребенка нарушение слуха, моя ответственность — подобрать аппараты, вовремя менять батарейки, следить, слышит ли он, на какой парте сидит. Если он передвигается на коляске — узнать, как он будет пользоваться туалетом, оборудован ли пандус. Если есть психиатрический диагноз и назначена терапия — следить, чтобы он ее принимал, и работать над навыками общения. Я за вовлеченное родительство. Мы забываем, что родитель — заказчик образовательных услуг. Позиция заказчика — не избавляться от ребенка, а вовлекаться.
— А что со школами? Часто директора и учителя говорят, что они у них нет возможностей и компетенций учить особенных детей.
— Когда говорят, что школа «бедная» и не может учить таких детей, — это абсолютно не так. Когда ребенок с особыми образовательными потребностями поступает в школу, у него есть рекомендации ПМПК. На ребенка с инвалидностью бюджет выделяет больше средств, чем на среднестатистического. Школа должна предусмотреть ресурсы, в том числе финансовые, для интеграции этого ученика. А что директора делают со «ставочками»? Пилят их.
Но есть и другая проблема: администрация школы с ребенком каждый день не взаимодействует, она делает крайним учителя. У учителя нет механизма защиты ни от родителя, ни от администрации. Он заложник ситуации, потому что не распоряжается деньгами, чтобы нанять тьютора или оплатить свое обучение. А ответственность за ситуацию несут менеджеры образования — администрация школы. Что она сделала для интеграции ребенка? Получается, ничего, раз ребенок по сути был выгнан, и этим занималась председатель родительского комитета. Налицо бездействие.
Администрация могла выступить медиатором. Более того, закон обязывает школы предоставлять тьюторскую помощь. Тьютор — это педагог-наставник, который сопровождает ребенка и помогает ему развить самостоятельность. Можно привлечь и ассистента — человека без высшего педагогического образования, который поможет сходить в туалет, столовую, передвигаться на коляске.
Помощь тьютора, ассистента — это не супердорого, они должны быть в каждой школе. Помимо них необходимо привлекать психолога и дефектолога. В Якутске есть школы, где эта практика, пусть и не совершенно, но уже реализуется.
— Вернемся к конкретной ситуации: ребенок-инвалид агрессировал на одноклассников, поэтому его перевели на домашнее обучение. Это выход?
— Если ребенок представлял опасность, и это случилось не в первый день, значит, безответственное отношение и равнодушие взрослых — и родителей, и школьной администрации — привело к этому. Профилактика дезадаптации — это ответственное отношение и диалог с учеником.
Родителям все равно придется жить с этим ребенком, интегрировать его куда-то, принимать в этом участие и учиться говорить об этом. Я работаю в больнице и каждый день вижу: ребенок дерется, кусается, а родитель говорит: «Он только не говорит, проблема лишь в этом». Но проблема не только в этом. Есть расстройства, при которых речь не появится никогда, нарушения могут быть очень тяжелыми.
Когда ребенок поступает в школу, задача родителя — написать заявление: «Прошу создать специальные условия для получения образования моего ребенка согласно заключению ПМПК». Для школы заключение комиссии — официальный документ и руководство к действию. Но реализация прав у нас заявительная. И мы смотрим, что делает школа: создает условия или делает вид, что ничего не происходит.
Переход на дистанционное образование — это избавление от ребенка в моменте. Но люди, которых мы старательно вычеркиваем, потом ходят с нами по одним улицам и ездят в одном общественном транспорте. Трагедия просто отсрочится. Нет специальной резервации, куда можно «скинуть» всех с психиатрическими нарушениями. К тому же не у всех таких людей есть инвалидность. Например, шизофрения в острой стадии может быть не оформлена, и человек совершает тяжкие преступления, прежде чем это выясняется.
Я вижу проблему в недоговоренности взрослых. Если в класс приходит ребенок с инвалидностью, учитель отвечает за профилактику буллинга — любой категории: полных детей, детей в очках, с инвалидностью. Он должен прививать детям ценности того, что люди бывают разными. Когда ребенок начал агрессировать, а дети закричали: «Ты псих, ты больной», — где был учитель? Чтобы порвать рюкзак, должно произойти серьезное действие. Меня удивляет именно это: где был учитель?
Когда мы требуем что-то от родителей, мы зеркально должны требовать и от второй стороны. Как мама я понимаю ту женщину — председателя родительского комитета: если школа, родители ребенка-инвалида и родители остальных детей не готовы идти на контакт, нужно оградить своего ребенка. Возможно, она была единственным здравомыслящим человеком, взявшим на себя ответственность ценой того, что ее посчитают «плохой» — ведь она отправила ребенка с инвалидностью домой. Но в этой ситуации она, к сожалению, единственная, кто хоть что-то сделал.
— Что такое инклюзия в вашем понимании?
— Инклюзия — это не когда 30 человек терпят ради одного. Это когда у каждого из этих 30 есть место под солнцем. И если ребенок испытывает мелтдаун — острое эмоциональное состояние, похожее на истерику, — в школе должно быть место, куда можно пойти и «спустить пар». Я уверена, что среди этих 30 детей наверняка есть те, у кого тоже есть проблемы, не обязательно с инвалидностью.
Чтобы такого не было, школа может сотрудничать с НКО. Например, в нашем городе фонд «Харысхал» проводит «уроки доброты» — это супертехнология. По всей России школы приглашают представителей некоммерческих организаций, которые рассказывают, что такое инвалидность, какая она бывает, что это не опасно и не страшно, как правильно взаимодействовать. Например, если человек на коляске, мы не катим его без его просьбы.
— У вас есть личный опыт: ваш сын с инвалидностью прошел адаптацию в своей школе. Как это было?
— У моего сына есть речь, но иногда бывают сложности с социальным взаимодействием. Ему положен тьютор. Когда я написала заявление с просьбой предоставить условия, школа сказала, что нет возможности, нет ресурсов. Этот вопрос мы решили в прокуратуре (в последствии удалось наладить мирный контакт с администрацией школы). В течение первого года у ребенка был тьютор, который помогал адаптироваться, ходил с ним по делам.
Но моя задача как родителя была — научить его добираться самостоятельно, ходить в туалет, коммуницировать, выдерживать уроки. Учительница иногда отпускала его, если он чувствовал себя плохо. Были ситуации, когда его хотели дразнить, но мы все время были на связи с учительницей. Мы в коннекте со специалистами, если что-то нужно принести, купить — я не отказываю. Я состою в родительском комитете, потому что заинтересована в том, чтобы моему ребенку там было комфортно. Я не фанат родительских комитетов, но туда ходит мой ребенок, и это моя задача — быть вовлеченной, пока он не закончит школу, — рассказала Елизавета Александровна.
*** *** ***
Отдельно стоит отметить, что в Якутии активные родители отстаивают право своих детей-инвалидов на образование с 2017 года. С образовательной программой от местной ПМПК ребенок должен обратиться в школу по прописке, а не в коррекционную. По закону школа обязана создать необходимые условия, но реализация претерпевает трудности, потому что местные Управления образования и Министерство образования Якутии не знают по какой статье расхода выделять деньги. Так, препятствием становятся местные законы, а точнее их отсутствие. Проще говоря, федеральный закон об инклюзии должен дополняться местными актами.
Родители много раз обращались к депутатам с этим запросом, но подвижек по-прежнему нет. Пока власть бездействуют, страдают все: дети с инвалидностью, нормотипичные дети, учителя и родители.
Единственная победа родителей в Якутске: в 2018 году добились открытия ресурсных классов через прокуратуру, СМИ и Гордуму.